Чжу Вэнь

Чжу Вэнь, который «в конечном итоге прибрал к своим рукам державные регалии (буквально: сакральные сосуды) и стал их обладателем, в общем-то с [Хуан] Чао одного поля ягоды»: им «всем Небо вверило… провозвестить миру падение [династии Тан]» [42, цз. 225(3), с. 17033]. Такое утверждение не просто сообразуется в полной мере с не раз упоминавшейся выше официально-ортодоксальной трактовкой крестьянской войны 874-901 гг., но и само носит непосредственно концептуальный смысл. Не случайно и изложены эти суждения авторами танской нормативной истории Xй 2 — политиками, историками, мыслителями во главе с Оуян Сю и Сун Ди не где-нибудь, а сразу после биографии Хуан Чао в качестве оценочного заключения (цзань) к ней. Но ведь, по меткому выражению классика, «в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань».

В данном же случае произволением Оуян Сю и его коллег, являвшихся со-творцами упомянутой концептуальной трактовки, в одной «упряжке» оказались и лидер народного повстанческого движения, и два генерал-губернатора, т. е. персонажи, а точнее — типажи не просто несхожие, но полярные. Да и оказались в этой «упряжке» они произволением тех историков не когда-нибудь, а именно на «излете» и постфактум такого явления, как крестьянская война. И нимало не меняется суть дела оттого, что Цинь Цзунцюань и Чжу Вэнь действительно имели, пусть в очень разной роли и мере, прямую причастность к движению, которое возглавлял Хуан Чао.

Стоит предельно кратно напомнить: Цинь Цзунцюань из побуждений и соображений всецело военно-оперативных и тактических, но в первооснове своей сугубо корыстных примкнул к повстанцам в середине 883 г., в пору их чэньчжоского осадного сидения, однако после гибели Хуан Чао полностью и окончательно порвал с ними и, как прежде, с головой погрузился в междоусобную брань с конкурентами-цзедуши и танским «центром», немало в этих разборках преуспел, исхитрился, пусть короткое время, побывать самопровозглашенным императором, прежде чем в 889 г. потерпел от Чжу Вэня сокрушительное поражение и подвергся в Чанъани обезглавливанию (по предписанию Чжу Вэня же).

Что касается этого последнего, то хотя и отдал он пять лет жизни повстанческому делу под началом Ван Сяньчжи и Хуан Чао и даже стал весьма видной фигурой в их окружении, однако, как только фортуна начала резко отворачиваться от восставших, т. е. в самый тяжелый и трудный для них момент, он, в полную противоположность своим только что поименованным недавним верховодам, поступил так, как вообще-то подобным персонам—прежде всего потому, что не десятки и даже не сотни рядовых повстанцев вверили им собственные судьбы, сами жизни,—с точки зрения морально-этической делать наименее позволительно: переменил фронт предельно круто.