могла иметь место

Впрочем, могла иметь место и не простая, а в некотором роде «концепционная» осторожность. Тот же Сомов в декабре 1905 г. в письме А. Н. Бенуа тщательно проанализировал свою, как он выразился, «психику» революционного времени. Сомов писал, что он ненавидит самодержавный строй, деспотизм, восхищается «каждой новой победой революции», верит, что хотя освобождающийся народ вскоре «фатально попадает под новое ярмо», все же каждый раз остается «большой и осязаемый кусок свободы». Поясняя, что он, Сомов, не боится «происходящего» («говорю для нас о страхе благородном, а не буржуазном или шкурном (который я тоже не считаю неблагородным, но весьма человеческим)»), художник в то же время признавал: «Я потому не могу всей душой и, главное, каким-нибудь делом отдаться революционному] движению, охватившему Россию, что прежде всего безумно влюблен в красоту и ей хочу служить.

Одиночество с немногими и то, что в душе человека вечно и не осязательно, ценю я выше всего. Я индивидуалист, весь мир вертится около моего „я», и мне в сущности нет дела до того, что выходит за пределы этого „я» и его узкости». Эта «психика» индивидуалиста и эстета, готового приветствовать (только со стороны!) победоносную революцию, но не готового и не способного участвовать в борьбе, давала о себе знать и в 1917 г.

Как мы уже знаем, 23 и особенно 24 февраля театральные сборы в Петрограде «пошатнулись». В последующие два дня фарсовые спектакли, продолжая привлекать любителей главным образом из разряда обывателей-полуинтеллигентов, вызывали прямой и нарастающий общественный протест.