слышал от г. Плохово

Кроме того, тут же я объяснил, что слышал от г. Плохово о том, что некоторые дамы решились агитировать между арестантами, но в настоящее время не могу сказать положительно, действительно ли этот господин носил фамилию Плохово, но факт верен. Все остальное, что заключается в этом первом моем объяснении, я вполне подтверждаю.

Заявление, данное мною 15 декабря, действительно, писано с моих слов и подписано мною. Дополнить к этому могу следующее. Бывши в Петербурге для продажи моей библиотеки и сочинений, я ознакомился с Черкесовым, а по приезде в Москву сошелся с Успенским. О продаже библиотеки напрасно обращался к сенатору Копосову, который вызвал меня через г. Семевского, и к профессорам С.-П. университета через профессора О.Ф. Миллера; что же касается до сочинений, то я продал их Черкесову и получил часть денег, но он от издания их отказался, вероятно, потому, что они принесли бы один убыток. По возвращении в Москву я находился в безвыходном положении, думал только о том, как бы уйти от себя, и поэтому целые дни проводил в магазине Черкесова, где читал газеты. Не имея дела, я по просьбе Успенского ездил к Зубкову с письмом от Флоринского, которого тоже узнал в магазине Черкесова, получил от Зубкова 100 рублей для Нечаева, тогда мне совершенно неизвестного даже по фамилии, которые и передал Успенскому. Девушка, приглашавшая меня в Кунцево для отрытия типографского станка, была жена Успенского 41).

Что это был за станок или это было другое что-нибудь, того не знаю, но когда пишу это показание, припоминаю слух, носившийся после каракозовского дела, что станок печатный, принадлежавший этому обществу, скрыт и где-то зарыт около Москвы. Вместе с сербом, помянутым мною в показании, в то же утро явилось ко мне неизвестное лицо, по имени Петров или Павлов (теперь не помню), с запиской от Успенского. Он впоследствии оказался Нечаевым. Я с ним разошелся с первого раза. Я, как доказывает вся моя жизнь, работал единственно для того, чтобы людям, сколько возможно, облегчить тяготу жизни, что и высказал Нечаеву, как правило мое: он, напротив, предложил мне: 1) принять на себя организацию низшего класса городских населений, именно: дворников, извозчиков, будочников, хлебников и почтальонов, 2) составить кружок из всех моих московских знакомых с целью сделать их агентами народного движения в разных губерниях и пр. в этом роде.

От всего этого я отказался, а с тех пор уже больше не пользовался особым его доверием. Наконец, когда я отказался агитировать народ, он стал просить, чтобы я занялся прокламацией ко всему русскому народу. Я отказался положительно, прося его не давать мне таких тяжелых поручений, но, разговаривая ним, накидал на клочке бумаги три, якобы, прокламации, — к вольным девкам, к школьникам и к Малороссии. Из этих клочков одни вошел в показанный мне лист «До громады» и заключает в себе несколько мыслей моих и слов, но чтобы признать ее своею, от начала до конца своею, — я не могу.