существование на Улуг-Хеме

Пожалуй, существование на Улуг-Хеме третьей композиционной традиции косвенным образом подтверждает и так называемый «Третий памятник из Тувы» (Е 51), на котором строки, хотя и направлены снизу вверх, но тамга все же размещена в стороне от текста в положении, сходном с уюкаржанским (рис. 37). По-видимому, отражая сильное воздействие древнехакасского канона в размещении текста, эта стела сохраняет пережиточные местные черты в местонахождении тамги и в целом является типологически переходным памятником. Любопытно, что и тамга этой эпитафии представляет следующий этап в развитии геральдического знака, вырезанного на Е 2. Завершение эволюции облика чикских эпитафий встречаем на памятнике Уюк-Орзак II (Е 109), уже полностью подчиненном требованиям, принятым в Древнехакасском государстве (рис. 37). Вероятно, памятник составлен уже после включения Тувинской котловины во владения кыргызских каганов.

Так или иначе, перед нами новое подтверждение государственного, а не этнического значения принципов построения элементов эпитафийных памятников. Об этом же свидетельствуют и две своеобразные стелы Горного Алтая — Кошагачская и Талдуайрынская, надписи на которых начертаны снизу вверх. По-видимому, они также созданы после захвата этих земель древними хакасами и под прямым воздействием последних, ибо до тех пор для тюрок-тупо, как известно, не был характерен обычай установки поминальных текстов своим умершим, за исключением редких представителей высшей военной аристократии VIII в. О поздней дате говорит и облик t1 во второй надписи. В подтверждение сказанного здесь следует вспомнить и эпитафию Эдегей I, начертанную снизу вверх и начинающуюся тамгой (рис. 5). Этот памятник, как было показано, также может быть отнесен к тюркам-тупо IX—X вв.

Четвертый композиционный тип выделяется для эпитафий Таласской долины. Это известные валуны, строки текста на которых нанесены горизонтально и, достигая края поверхности, могут загибаться, принимая возвратное направление (рис. 38). Личные тамги на камнях отсутствуют, что при учете их относительно поздней датировки (не ранее IX—-X вв.), вероятно, находит соответствие в древнехакасских памятниках конца IX—X в., лишенных княжеских знаков, а также в особенностях эпитафий автохтонного населения Тувы (см. гл. V, разд. 4). Вместе с тем нет сомнения, что таласский композиционный канон совершенно своеобразен и в зависимости от определения эпохи его бытования должен быть соотнесен с тем или иным западнотюркским государством (наиболее вероятно, карлукским). Все сказанное о таласских и древнехакасских эпитафиях не позволяет согласиться с предположением С.Г. Кляшторного о заимствовании жителями Семиречья обычая создавать камнеписные памятники умершим.